В потоках беженцев из Передней Азии, преодолевших неимоверные препятствия на пути в Европейский Союз, есть тонкий ручеек, о котором мало кто вспоминает. Это так называемые на языке бюрократов «несовершеннолетние иностранцы». Как они называются в других странах, автору неведомо.  Да это и не важно. Суть в том, что с ними делать, потому что депортировать «малолеток» нельзя, вне зависимости от того, имеют ли они право на убежище, или нет. Эта проблема, таким образом, отодвигается, если медицинская экспертиза доказывает, что «подзащитный» действительно несовершеннолетний. Затем их распределяют по федеральным землям и коммунам, которые передают их в ведение уполномоченных неправительственных организаций, которые становятся их попечителями. Живут подростки в общежитиях под надзором социальных работников.  Контингент, разумеется, не беспроблемный. Днем они передвигаются свободно в пределах предписанных коммун, получают еженедельно деньги на карманные расходы (если нарушают дисциплину, могут быть их лишены) и обязаны ходить в общеобразовательные или профессиональные школы. В Германии вообще обязательное среднее образование. В том числе, для детей беженцев и беженцев-детей. Так они вливаются в «интеграционные» классы, в которых начинают учиться дети всех мигрантов, каким бы статусом они не обладали.

Надо сказать, что количество школ с классами  преподавания немецкого языка как иностранного с прошлой весны в саксонском Хемнице увеличилось с 2 до 7. При этом национальный состав классов стал значительно более пестрым. Еще 10 лет назад почти все дети были «русскоязычные». Из семей легальных переселенцев еврейского и немецкого происхождения из стран бывшего СССР. В середине 2000-х появились дети-нелегалы из Ирака и Афганистана, но их количество исчислялось единицами. В начале 2-го десятилетия началось массовое бегство представителей кавказских народностей, прежде всего чеченцев, бегущих от нищеты, бесправия и феодальных порядков на родине. Их дети тоже должны были учиться. Сейчас основной поток прибывает из Сирии, Афганистана, Ирака. Беженцы распределяются по федеральным землям неравномерно, согласно «кёнигштайнскому ключу».  Так, в Саксонию попадают 6% их общего числа, а в Хемниц 5% от этих шести соответственно.

Ханс Кристиан Липпманн директорствует в одной из школ Города, где есть 2 «интеграционных» класса по 23 человека в каждом. Это предельная наполняемость. Раньше он работал директором другой школы, где тоже был такой класс. Опыта ему, таким образом, не занимать. Ни у учителей, ни у него, ни у местных детей предрассудков по отношению к иностранцам автор не наблюдал. Это обычная школа 2-й ступени в старом кирпичном здании, недавно капитально отремонтированном и похожем на  большой пряничный дом. Педагогическая проблема «интеграционных» двояка, или даже трояка. С одной стороны, туда попадают дети довольно таки разновозрастные, да к тому же еще с различным культурным происхождением и образовательным базисом: от нулевого до хорошего. Поэтому интеграция и унификация происходит в три этапа, что в лучшем случае занимает полтора года, но иногда затягивается. Первые полгода дети учат только немецкий, в течение следующего полугодия происходит постепенная интеграция в обычные классы по предметам, третий этап – полная интеграция, которая позволяет окончить школу 2-й ступени и продолжить обучение, например, в гимназии, что открывает дорогу к высшему образованию. Это, как понимает читатель, идеальный вариант. Впрочем, он не является редкостью. Было бы стремление, поскольку сама система никаких ограничений в доступе к образованию высших ступеней не предусматривает.

Национальный состав класса, в который привел директор, весьма разнообразен: Армения, Грузия, Сирия, Турция, Афганистан, Белоруссия, Россия, Украина. Вот и представьте себе педагогическую задачку на полтора года. Директор Липпманн уверяет, что за все время после открытия классов, эксцессов не было. Как сами дети реагируют на новые жизненные обстоятельства, автору рассказал 12-летний Рома из Ужгорода. В школу он ходит уже полгода, то есть перешагнул во 2-й этап интеграции и, кроме немецкого, теперь посещает обычные уроки в обычных классах. Мы говорим по-немецки в присутствии директора, и немножко по-русски, чтобы было проще Роме. Он еще не все понимает. «Учителя мне больше нравятся здесь», - говорит мальчик и утверждает, что в немецкой школе между детьми и учителями больше взаимопонимания. Что касается отношения детей между собой, то ему нравится общительность. Друзья у него есть, как среди одноклассников в «интеграционном» классе, так и в обычном, немецком. В Германии Рома оказался с мамой, которая вышла замуж за местного жителя. Учится парень хорошо и, хочется верить, ему удастся тот самый идеальный вариант, о котором шла речь выше. И если он хочет стать инженером, как обмолвился, то учиться ему еще долго.

Возможно, кому-то и читателей хочется плюнуть в монитор и громить клавиатуру от того, что такая вот «ванильная» история получилась. Где же «смуглые орды», «дискриминация русскоязычных», «безразличная полиция», «бессильные власти»? Ну, извините. Как-то все это в работе над материалом не встретилось. Да и тошнит, честно говоря, от узколобых пророков «упадка Европы» и невежественных адептов «культурной экспансии».

Дмитрий Ремественский