«Нас использовали как затычку, бросая на самые опасные участки фронта», — говорит 97-летний уроженец Харькова, а ныне израильтянин Григорий Самуилович Бедер, вспоминая войну. Студент-первокурсник мединститута шесть раз был ранен, удостоился Ордена Красного Знамени (второго в иерархии военных наград), после войны стал известным врачом, автором многочисленных изобретений. В интервью «Хадашот» он вспоминает о военных буднях, мало напоминавших кадры из кинофильмов...

— Вы появились на свет в столице советской Украины — Харькове. Остались воспоминания из раннего детства?

— Родился я в старинной еврейской семье из Западной Белоруссии, судьба которой во многом типична. При выдаче первого свидетельства о рождении сотрудник ЗАГСа записал моё отчество как  «Самойлович», лишь после войны я настоял, чтобы исправили на «Самуилович».

Своих дедушек и бабушек я не видел, но знаю, что с началом Первой мировой и выселением евреев из прифронтовой полосы четверо членов нашей семьи иммигрировали в Новую Зеландию, трое отправились в европейскую часть России и в Украину. А самый младший сын бабушки, мой дядя Шабсе, остался дома. Когда он решил присоединиться в 1930-х к родственникам в СССР и нелегально перешел границу из Польши, то был арестован и расстрелян как «враг народа».

В годы НЭПа мы переехали в Москву, папа много работал, а я пошел в хорошую школу. Здесь же, в пионерлагере, впервые узнал о своем еврействе — в банный день малышам помогали пионервожатые и, когда очередь дошла до меня, одна из пионервожатых созвала подруг, которые очень внимательно меня рассматривали и шептались.

 Относительное благополучие закончилось в 1933-м, когда к нам пришли с обыском. Мы еще не знали, что в каждом хорошем многоквартирном доме была бесплатная квартира для дворников (по совместительству, агентов госбезопасности). Хотя никакой крамолы не нашли, но папу арестовали и после пыток заставили отдать всё мало-мальски ценное. Его выслали из Москвы и запретили проживать ещё в семи центральных городах. Так мы всей семьей переехали в Курск, где ютились в полуподвале без всяких удобств.

С мамой, середина 1930-х

В Курске я столкнулся уже с открытым антисемитизмом — во дворе, школе, в пионерском лагере, из которого сбежал… Юдофобией страдали и дети, и взрослые. По сей день помню, как учительница математики постоянно занижала мне оценки, но во время госэкзаменов попросила помочь одной отличнице.

Правда я себя в обиду не давал, занимался спортом, редактировал стенгазету, играл в драмкружке и начал писать стихи. Поэзия прошла через всю мою жизнь, с ней я воевал, работал, воспитывал детей, любил, горевал — поэзия меня держит.

— В Курский мединститут вы поступили перед самой войной…

— Да, но прослушал лишь две лекции, после чего нас отправили рыть противотанковые рвы. Потом была эвакуация в Казахстан в товарном вагоне, в котором раньше перевозили скот, работа в колхозе, где я собирал хлопок, косил, ухаживал за лошадями, строил оросительный канал.                                                                                               

Повестку о мобилизации получил в Яны-Курганском военкомате, незадолго до этого папа умер от непосильного труда.

Был направлен в пехотное училище, которое так и не закончил, поскольку весь личный состав отправили на передовую. В начале 1943-го участвовал в Ростовской наступательной операции. Передвигались пешком, вместо воды нам выдали лёд в мешках, его везли под охраной отдельно и, когда нам выпадало охранять этот «груз», мы вспарывали мешки и грызли лёд…

В часть постоянно присылали пополнение, и не раз я был свидетелем очередного «спектакля» военно-полевого суда, который разыгрывался перед строем. Судили за дезертирство, членовредительство и даже за кражу буханки хлеба. Приговор был один — расстрел, который тут же приводили в исполнение.

Оружие мы несли на себе, а в составе минометного расчета приходилось нести треногу, плиту, ствол миномета, мне (как наводчику) еще и прицел, а также единственную винтовку на четверых и патроны к ней. В Элисту, стоявшую на нашем пути к Ростову, мы вошли ночью без боя.

— Как приняло местное население?

— Калмыки были крайне враждебно настроены. Дело в том, что они веками вели кочевой образ жизни и занимались скотоводством. Животных кормили особым способом: в землю вбивался кол, а к нему привязывалась скотина. Таким образом, она съедала скудную растительность и одновременно удобряла почву. Каждый хозяин имел несколько голов скота. Советская власть загнала калмыков в колхозы и совхозы-гиганты, где огромные стада полностью истаптывали тонкий плодородный слой почвы, что вело к гибели скота и голоду населения. Немцы ликвидировали колхозы и совхозы, а скот раздали крестьянам. Поэтому возвращение Советов калмыки не приветствовали, нам не давали даже воды.

— Помните свой первый бой?

— Разумеется. Это было у села Будёновка, нам приказали идти в атаку по открытому полю. Миномет использовать мы не могли из-за отсутствия боеприпасов, комиссар полка отправил нас наступать с одной винтовкой, мол, возьмете оружие у раненых и убитых. Помню взрыв мины, убивший двух моих товарищей и комиссара. Я потерял сознание и через некоторое время был подобран бойцом нашего расчёта Вдовиным, который остановил двуколку, на которой связист вёз катушки с телефонными проводами, сбросил груз и велел вознице доставить меня в медпункт. Как только Вдовин скрылся из вида, связист извинился, снял меня с повозки и оставил лежать на снегу.